История костей. Мемуары - John Lurie

Я записался в еврейский клуб по соседству, чтобы принимать там душ, и начал много играть в баскетбол.

Квартира находилась на последнем этаже шестиэтажного дома. Здание принадлежало пуэрториканской семье, которая держала винный погреб на первом этаже.

Еще один матрас был для Эвана, который в то время нигде не жил. Внизу женщина часами не переставая кричала. Она кричала на своего мужа, кричала и кричала, пока ее голос не сломался и не сорвался, а потом продолжала кричать. Это было невероятно, я никогда не слышал ничего подобного. Я брал бейсбольную биту и бил по трубам, чтобы заставить ее остановиться. Но это никогда не помогало.

Крики были настолько интенсивными, что было ясно: женщина сошла с ума. Я не хотел вступать в прямой контакт. Я не видел ни мужа, ни жену на лестнице и не думаю, что они вообще покидали свою квартиру.

Практически каждый день я вставал, в полдень шел играть в мяч, ел, а потом ехал на метро в "Плазу". Когда он был рядом, мы с Эваном всегда отлично ладили. Единственное, из-за чего мы ссорились, - это носки.

Однажды крики стали слишком сильными, и я спустился вниз и постучал в дверь. Это была ошибка. Муж открыл дверь, но я помню только ее. Она стояла, притаившись за его спиной, в кромешной тьме, с этой злобной полуулыбкой, лицом и силой настоящего демона. Улыбка говорила: "Хочешь поиздеваться над нами, милый, валяй". Ее ногти были длиной в три дюйма и загибались к ладоням. Безумие было ужасающим. Я больше никогда не стучал и не бил по трубам. Она одолела меня одним взглядом.

-

Я купил флейту и кларнет и понемногу занимался на них. Однажды, когда я вернулся домой, кто-то залез через окно с пожарной лестницы и украл их. У меня с собой был альт, и я не очень расстроился. Я не очень люблю флейту, а аппликатура кларнета отличалась от альтовой и немного сбивала с толку. Но я знал, что Жизнь, или Бог, или что бы там ни управляло ходом событий, никогда не допустит, чтобы мой альт украли. Этого просто не могло случиться, и, хотя меня только что ограбили, а окно все еще не закрылось, я не слишком задумывался об этом, потому что был уверен, что все, что мне действительно нужно в жизни, у меня не отнимут.

Было лето. Я скопил немного денег и собирался уйти из "Плазы", чтобы заниматься музыкой полный рабочий день. Я пошел в Музей современного искусства, а когда вернулся домой, моего альта уже не было. Я не мог в это поверить. Я просто не мог в это поверить.

У меня было разбито сердце, но я была не только разбита, но и потрясена тем, что такое могло случиться. Не то чтобы я был бесстрашным, просто я верил, что человек каким-то образом защищен. Я практиковался каждую ночь на станции метро на углу Четырнадцатой и Первой. Я приходил туда около полуночи, шел до конца платформы и играл до двух-трех часов ночи. Я никогда не нервничал по этому поводу. Линия Canarsie ходила не так часто, и на этой остановке в такое время было мало людей. Но на самом деле Нью-Йорк в Нижнем Ист-Сайде тогда был в сто раз опаснее, чем сейчас, и если бы я услышал о ком-то, кто делает это сейчас, я бы подумал, что он сошел с ума.

Был один момент, когда я находился на Второй авеню в районе Тринадцатой улицы, который просто застыл в моей памяти. То же самое было, когда умерла моя мама, - только в одном месте, во время одного шага по тротуару и взгляда на вывеску магазина, где продавалась униформа для медсестер, меня это действительно поразило. Всего один момент времени. Насколько ужасно это было и как глубоко в меня запало то, что моего рога больше нет.

Я захожу к хозяевам дома, испаноязычной паре, которая держала винный погребок внизу. Я говорю им, что меня ограбили. Они просто уставились на меня, мол, ну и что? Что вы хотите, чтобы мы с этим сделали?

Я отправляюсь на Сорок восьмую улицу, чтобы посмотреть, смогу ли я купить приличный альт на те деньги, которые я сэкономил в "Плазе". Мой альт был прекрасным Selmer Mark VI; старые рожки намного лучше и дороже новых. Они были сделаны лучше, в них больше тепла и резонанса. Я стою у прилавка и вижу ценники, а это совсем не то, что я могу себе позволить. Один парень рассказывает о шести сопрано-саксофонах, которые кто-то продает в этом маленьком магазинчике в центре города по триста за штуку. Я иду и покупаю один. Это серебряный Conn, прямое сопрано.

Теперь у меня осталось немного денег, но не так много, и я решил вернуться в Бостон. Не могу вспомнить, почему. Я ненавидел Бостон.

У Руди есть машина, и он говорит, что если я возьму U-Haul, то он отвезет меня в Бостон. Я познакомился с Руди в Бостоне, когда был на несколько лет моложе. Он был круглым и черным, а его ухмылка была чем-то средним между ухмылкой Чеширского кота и ухмылкой Будды. Он встречался с моей сестрой, но только на минуту. Руди познакомил меня с музыкой Лестера Янга, Билли Холидей и других. Прекрасные, волшебные миры, которые стали частью моего существа. Он был старше меня лет на пять. Руди был очень увлечен Раманой Махарши, Мехер Бабой и другими мистиками, а также Библией. Раньше он работал заведующим проектором в кинотеатре в Бостоне, в "Зоне боевых действий", которая тогда была районом порнофильмов.

Я приходил к нему в гости и смотрел "Дьявола в мисс Джонс" и "Глубокую глотку" пять раз подряд, спина к спине, из маленькой кабинки. Выходили с ним из кинотеатра на рассвете, ели жирную яичницу в закусочной, а потом шли смотреть в соседнем кинотеатре фильмы с Брюсом Ли. Как бы промыть мозги от порнографии.

Через несколько месяцев после этого Руди исписал стены своей квартиры религиозными лозунгами и исчез.

Я переехал обратно в дом к Лиз и Майклу и устроился на работу водителем такси. Я не очень хорошо знал дорогу. Мне звонил диспетчер по рации и говорил, что машина номер 314, едем в такое-то место, и я искал его на карте.

Во вторую ночь, около трех часов утра, я подцепил танцовщицу go-go возле стрип-клуба. Она